Адам Мицкевич

Сонеты

Sat, 06 Feb 2010 02:17:30 +0000

Quand'era in parte altr'uom da quel, ch'io sono.

Petrаrса

[Когда отчасти был другим, чем ныне, человеком.

Петрарка (ит.)]

К ЛАУРЕ

Едва явилась ты – я был тобой пленен.

Знакомый взор искал я в незнакомом взоре.

Ты вспыхнула в ответ, – так, радуясь Авроре,

Вдруг загорается раскрывшийся бутон.

Едва запела ты – я был заворожен,

И ширилась душа, забыв земное горе,

Как будто ангел пел, и в голубом просторе

Спасенье возвещал нам маятник времен.

Не бойся, милая, открой мне сердце смело,

Коль сердцу моему ответило оно.

Пусть люди против нас, пусть небо так велело,

И тайно, без надежд, любить мне суждено,

Пускай другому жизнь отдаст тебя всецело,

Душа твоя – с моей обручена давно.

***

Я размышляю вслух, один бродя без цели,

Среди людей – молчу иль путаю слова.

Мне душно, тягостно, кружится голова.

Все шепчутся кругом: здоров ли он, в уме ли?

В терзаниях часы дневные пролетели.

Но вот и ночь пришла вступить в свои права.

Кидаюсь на постель, душа полумертва.

Хочу забыться сном, но душно и в постели.

И я, вскочив, бегу, в крови клокочет яд.

Язвительная речь в уме моем готова.

Тебя, жестокую, слова мои разят.

Но увидал тебя – и на устах ни слова.

Стою как каменный, спокойствием объят!

А завтра вновь горю – и леденею снова.

***

Как ты бесхитростна! Ни в речи, ни во взоре

Нет фальши. Ты сердца влечешь не красотой,

Но каждому милы твой голос, облик твой,

Царицей ты глядишь в пастушеском уборе.

Вчера текли часы в веселье, в песнях, в. споре,

Твоих ровесниц был прелестен резвый рой.

Один их восхвалял, и порицал другой.

Но ты вошла – и все, как в храме, смолкло вскоре.

Не так ли на балу, когда оркестр гремел

И буйно все неслось и мчалось в шумном зале.

Внезапно танца вихрь застыл и онемел,

И стихла музыка, и гости замолчали,

И лишь поэт сказал: "То ангел пролетел!"

Его почтили все – не все его узнали.

СВИДАНИЕ В ЛЕСУ

"Так поздно! Где ть был?" – "Я шел почти вслепую:

Луна за тучами, и лес окутан тьмой.

Ждала, скучала ты?" – "Неблагодарный мой!

Я здесь давно – я жду, скучаю и тоскую!"

"Дай руку мне, позволь, я ножку поцелую.

Зачем ты вся дрожишь?" – "Мне страшно – мрак ночной,

Шум ветра, крики сов… Ужели грех такой,

Что мы с тобой вдвоем укрылись в глушь лесную?"

"Взгляни в мои глаза, иль ты не веришь им?

Но может ли порок быть смелым и прямым?

И разве это грех – беседовать с любимым?

Я так почтителен, так набожно смотрю

И так молитвенно с тобою говорю,

Как будто не с земным, а с божьим херувимом".

***

Осудит нас Тартюф и осмеет Ловлас:

Мы оба молоды, желанием томимы,

И в этой комнате одни, никем не зримы,

Но ты – в слезах, а я не поднимаю глаз.

Гоню соблазны прочь, а ты, ты всякий раз

Бряцаешь цепью той, что рок неумолимый

Нести назначил нам, – и мы, судьбой гонимы,

Не знаем, что в сердцах, что в помыслах у нас.

Восторгом ли назвать иль мукой жребий мой?

Твои объятия, твой поцелуй живой

Ужель, о милая, могу назвать мученьем?

Но если в час любви рыдаем мы с тобой

И если каждый вздох предсмертным стал томленьем,

Могу ли я назвать все это наслажденьем?

УТРО И ВЕЧЕР

В венце багряных туч с востока солнце встало,

Луна на западе печальна и бледна,

Фиалка клонится, росой отягчена,

А роза от зари румянцем запылала.

И златокудрая Лаура мне предстала

В окне, а я стоял, поникший, у окна.

"Зачем вы все грустны – фиалка, и луна,

И ты, возлюбленный?" – так мне она сказала.

Я вечером пришел, едва ниспала мгла,

Луна восходит ввысь, румяна и светла,

Фиалка ожила от сумрака ночного.

И ты, любимая, ты, нежная, в окне,

Вдвойне прекрасная, теперь сияешь мне,

А я у ног твоих тоскую молча снова.

К НЕМАНУ

Где струи прежние, о Неман мой родной?

Как в детстве я любил их зачерпнуть горстями!

Как в юности любил, волнуемый мечтами,

Ища покоя, плыть над зыбкой глубиной!

Лаура, гордая своею красотой,

Гляделась в их лазурь, увив чело цветами,

И отражение возлюбленной слезами

Так часто я мутил, безумец молодой!

О Неман, где они, твои былые воды?

Где беспокойные, но сладостные годы,

Когда надежды все в груди моей цвели,

Где пылкой юности восторги и обеты,

Где вы, друзья мои, и ты, Лаура, где ты?

Все, все прошло, как сон… лишь слезы не прошли. охотник

Я слышал, у реки охотник молодой

Вздыхал, остановись в раздумий глубоком:

"Когда б, невидимый, я мог единым оком,

Прощаясь навсегда с любимою страной,

Увидеть милую!" Чу! Кто там за рекой?

Его Диана? Да! Она в плаще широком

Несется на коне – и стала над потоком,

Дзяды

Fri, 05 Feb 2010 03:18:24 +0000

ОТРЫВОК ЧАСТИ III

ДОРОГА В РОССИЮ

По диким пространствам, по снежной равнине

Летит мой возок, точно ветер в пустыне.

И взор мой вперился в метельный туман,

Так сокол, в пустынную даль залетевший,

Застигнутый бурей, к земле не поспевший,

Глядит, как бушует под ним океан,

Не знает, где крылья на отдых он сложит,

И чует, что смерть отвратить он не может.

Ни города нет на пути, ни села.

От стужи природа сама умерла.

И зов твой в пустыне звучит без ответа,

Как будто вчера лишь возникла планета.

Но мамонт, из этой земли извлечен,

Скиталец, погибший в потопе великом,

Порой, непонятные новым языкам,

Приносит нам были минувших времен

Тех дней, когда был этот край обитаем

И с Индией он торговал и с Китаем.

Но краденый томик из дальних сторон,

Быть может, добытый на Западе силой,

Расскажет, что много могучих племен

Сменилось на этой равнине унылой.

Всё – в прошлом. Стремнины потопа ушли,

Их русла теперь не найдешь на равнине.

Грозою народы по ней протекли

И где же следы их владычества ныне?

Лишь в Альпах утесов холодный гранит

Минувших веков отпечатки хранит,

Лишь в Риме развалин замшелая груда

Расскажет о варварах, шедших одсюда.

Чужая, глухая, нагая страна

Бела, как пустая страница, она.

И божий ли перст начертает на ней

Рассказ о деяниях добрых людей,

Поведает правду о вере священной,

О жертвах для общего блага, о том,

Что свет и любовь управляют вселенной?

Иль бога завистник и враг дерзновенный

На этой странице напишет клинком,

Что люди умнеют в цепях да в остроге,

Что плети ведут их по верной дороге?

Беснуется вихрь, и свистит в вышине,

И воет поземкой, безлюдье тревожа.

И не на чем взор задержать в белизне.

Вот снежное море подъемлется с ложа,

Взметнулось – и рушится вновь тяжело,

Огромно, безжизненно, пусто, бело.

Вот, с полюса вырвавшись вдруг, по равнине

Стремит ураган свой безудержный бег

И, злобный, бушует уже на Эвксине,

Столбами крутя развороченный снег,

И путников губит, – так ветер песчаный

Заносит в пустынных степях караваны.

И снова равнина пуста и мертва,

И только местами снега почернели.

То в белой пучине видны острова

Из снега торчащие сосны да ели.

А вот – что-то странное: кучи стволов,

Свезли их сюда, топором обтесали,

Сложили, как стены, приладили кров,

И стали в них жить, и домами назвали.

Домов этих тысячи в поле пустом,

И все – как по мерке. А ветер свистящий

Над трубами дым завивает винтом,

Подобно султану на каске блестящей.

Рядами иль кругом – то реже, то чаще

Стоят эти срубы, и в каждом живут,

И все это городом важно зовут.

Но вот наконец повстречались мне люди,

Их шеи крепки, и могучи их груди.

Как зверь, как природа полночных краев,

Тут каждый и свеж, и силен, и здоров.

И только их лица подобны доныне

Земле их – пустынной и дикой равнине.

И пламя до глаз их еще не дошло

Из темных-сердец, из подземных вулканов,

Чтоб, вольности факелом ярким воспрянув,

Той дивной печатью отметить чело,

Которой отмечены люди Восхода

И люди Заката, вкусившие яд

Падений и взлетов, надежд и утрат,

Чьи лица – как летопись жизни народа.

Здесь очи людей – точно их города,,

Огромны и чисты. И, чуждый смятенью,

Их взор не покроется влажною тенью,

В нем грусть состраданья мелькнет без следа.

Глядишь на них издали – ярки и чудны,

А в глубь их заглянешь – пусты и безлюдны.

И тело людей этих – грубый кокон,

Хранит несозревшую бабочку он,

Чьи крылья еще не покрылись узором,

Не могут взлететь над цветущим простором.

Когда же свободы заря заблестит,

Дневная ли бабочка к солнцу взлетит,

В бескрайную даль свой полет устремляя,

Иль мрака создание – совка ночная?

Дороги по голым полям пролегли.

Но кто протоптал их? Возов вереницы?

Купцы ль, караваны ли этой земли?

Царь – пальцем по карте – провел их в столице.

И в Польше, куда бы тот перст ни попал,

Встречался ли замок, иль дом, или хата

Их лом разбивал, их сносила лопата,

И царь по развалинам путь пролагал.

В полях не увидишь дорог под снегами,

Но тотчас приметишь их в чаще лесной.

На север уводят они по прямой,

Светлы в полутьме, как река меж скалами.

Кто ездит по ним? Вот выходят полки,

То конница скачет, за нею пехота

Змеей растянулась, за ротою рота,

А там артиллерия – пушки, возки.

И все они посланы царским указом

Тех гонят с восточных окраин сюда,

Те с Запада вышли, на битву с Кавказом,

Не знают, зачем, почему и куда,

Не спросят о том. Ты увидишь монгола

Скуласт, косоглаз, отбивает он шаг,

А далее бледный, больной, невеселый,

Плетется литовский крестьянин-бедняк.

Там ружья английские блещут, там луки,

И дышит калмык на озябшие руки.

Кто их офицеры? Немецкий барон.

В карете ездой наслаждается он,

Чувствительно Шиллера песнь напевает.

Эпилог издателя

Thu, 04 Feb 2010 19:36:36 +0000

Мой читатель, ты в повесть вникал терпеливо.

Но концом недоволен. Что ж, это не диво;

В лабиринте событий заблудится разум,

Не насытишь тогда любопытства рассказом.

Как случилось, что войско доверил Гражине

Князь, так поздно пришедший на помощь дружине?

Своевольно ли князя жена заместила

И в ночи против немцев меч-и обратила?

Понапрасну, читатель, ты ищещь ответа!

Знай, что автор, кем повесть изложена эта,

Живший в те времена, для потомства украдкой

То, что видел и слышал, записывал кратко.

В тайну он не проникнул внимательным взором,

Почитая догадки обманом и вздором.

От него унаследовав рукопись эту,

Выдать я наконец порешил ее свету,

Чтоб доставить, читатель, тебе развлеченье.

Приложив к ней, однако, свое добавленье.

Я расспрашивал всех, кто доверья додтоин.

В Новогрудкс один лишь дряхлеющий воин

Рымвид – знал кое-что, но молчал он об этом,

Видно, связан присягою или обетом.

Вскоре умер старик. Но другого случайно

Встретил я человека, владевшего тайной:

Паж княгини присутствовал в замке в то время.

Почитал он молчанье за тяжкое бремя,

Я следил за теченьем рассказа живого

И записывал бережно каждое слово.

Что здесь правда, что вымысел – кто же рассудит?

Уличит кто во лжи, мне обидно не будет:

Расскажу все, как было услышано мною,

Не прибавлю ни слова, ни слова не скрою.

Вот как паж говорил мне: "Княгиня в тревоге

Долго мужа молила, упав ему в ноги,

Чтоб не звал он врагов на литовскую землю,

Но упрямился князь, ей с насмешкою внемля:

"Нет и нет!" Не сменил, видно, гнева на милость,

И от князя супруга ни с чем удалилась.

Понадеясь, что он переменит решенье,

Мне тотчас отдала госпожа повеленье

Прочь отправить послов. Оба мы виноваты,

И отсюда – беда, ибо немец проклятый

Обозлился, и к нашему замку с досады

Приказал он тараны везти для осады.

Услыхав эту новость, княгиня, бледнея,

Побежала к супругу. Я – следом за нею.

Было тихо в покоях. Стою на пороге

Крепко спит государь после долгой дороги.

То ли князя будить госпожа не посмела,

То ли снова его умолять не хотела,

План другой приняла и, приблизясь к супругу,

Меч близ ложа нашла. Боевую кольчугу,

Плащ надела – и вышла и дверь затворила,

Строго-настрого мне говорить запретила.

Конь уже был оседлан. И странное дело!

На боку ее левом, когда она села,

Я меча не увидел. На месте и пояс,

И кольчуга, и шлем… Нет меча! Беспокоясь,

Возвращаюсь, ищу… А за ротою рота

Выступает в поход. Затворяют ворота.

Страшно стало, меня словно обдало жаром,

Что мне делать – не знаю… Удар за ударом

Слышу издали я, вижу блеск отдаленный.

Понял я: это начали битву тевтоны.

Вдруг Литавор проснулся и спрыгнул с постели:

Гром и скрежет до слуха его долетели.

Слуг зовет – никого! Разум мой помутился,

Я, от страха дрожа, в темный угол забился…

Тщетно ищет оружье свое боевое,

В дверь колотит, бежит он к супруге в покои,

Возвращается – и на крыльцо выбегает.

Я в окошко смотрю, а уже рассветает,

Князь стоит во дворе, озирается дико

И кричит. Но не слышит никто его крика.

Княжий двор обезлюдел. Спешит к коновязям.

Обезумеа от страха, слежу я за князем.

На коня – и застыл, чтоб услышать, отколе

Слышен грохот сраженья… И ринулся в поле.

Через двор, через город летел он стрелою,

Черный плащ трепетал у него за спиною…

Стихло все. Истомило меня ожиданье.

Наконец встало рдяное солнце в тумане,

Возвратились они. Госпожу без сознанья

Нес Литавор. Печальные воспоминанья!

Тяжко ранена пулей немецкой Гражина,

Кровь бежит, погибает княгиня безвинно,

Молит князя – то ноги его обнимая,

То в беспамятстве слабые руки ломая:

"Я впервые тебя обманула… Прости же!"

Плачет князь. Подойти я осмелился ближе:

Умерла! Он лицо закрывает рукою,

Слезы льет и недвижно стоит над женою.

А когда они тело на ложе слагали,

Убежал я… Все знают, что следует дале".

Вот и все, что мне паж рассказал под секретом,

Ибо Рымвид молчать заповедал об этом.

Рымвид умер. Запрет был нарушен, и вскоре

Весть проникла в народ, разрослась на просторе.

Никого в Новогрудке не сыщется ныне,

Кто бы песни тебе не пропел о Гражине!

Повторяют ее дудари по старинке.

А долина зовется Долиной литвинки.

[1823]

Татарских коней нет на свете быстрее,

Тевтонских мечей нет на свете острее,

И меч для Кейстута литовцы ковали,

Коня для Кейстута в Литве выбирали.

Лошадка гнедая, невзрачного роста,

А меч из железа, отделанный просто.

Чего же при виде Кейстутовой бурки

Бегут без оглядки и немцы и турки?

На княжеский меч шли с булатом тевтоны,

Булат о железо разбился со звоном,

Татарского хана от жмудской погони

Спасти не сумели и крымские кони.

Кейстутовский меч из железа хоть кован,

Но княжеской силою он заколдован,

И конь его, мчася по бранному полю,

Кейстутову чует отважную волю.

[Перевод М. Живова]

Поэмы

Wed, 03 Feb 2010 19:05:12 +0000

ГРАЖИНА

Литовская повесть

Дул ветер – и холодный и сырой.

В долине – мгла. А месяц плыл высоко,

Средь круговерти черных туч порой

Ущербное показывая око.

Вечерний мир – как сводчатый чертог:

Вращающийся свод его поблек,

И лишь окно чуть брезжит одиноко.

Весь Новогрудский замок на крутом

Плече горы луною позолочен.

Поросший дерном вал высок и прочен.

Песок синеет. Тень косым столбом

Уходит в ров, где вздохи влаги сонной

Колеблют бархат плесени зеленой.

Спит Новогрудок. В замке тушат свет.

Лишь стражам, окликающим друг друга,

Ни сна на башнях, ни покоя нет.

Но кто внизу проносится вдоль луга?

Кто при луне закончить путь спешит?

За тенью тень ветвистая бежит,

И топот слышен, – верно, это кони,

И что-то блещет, – верно, это брони.

Слышнее ржанье, громче звон подков…

Три рыцаря торопят скакунов.

Приблизились – и вспыхнул отблеск лунный.

Один из них дохнул в рожок латунный,

И троекратно прозвучал рожок.

И рог ему ответил с башни темной,

Зажегся факел, зазвенел замок,

И с лязгом опустился мост подъемный.

На звон подков дозорные спешат,

Чтоб разглядеть мужей и их наряд.

Был первый рыцарь в полном снаряженье,

Что надевает немец для сраженья.

Нагрудный крест на золотом шнуре,

Крест на плаще – на белой ткани четкий,

Рог за спиной, копье в гнезде, и четки

За поясом, и сабля на бедре.

Литовцам эти признаки не внове,

И рыцаря нетрудно им признать.

"Из крестоносной псарни прибыл тать,

Пес, разжиревший от литовской крови!

Когда бы стража не стояла здесь,

В глубоком рву свою он смыл бы спесь

И голову ему я вбил бы в плечи!"

Так шепчутся, – и рыцарь изумлен

И возмущен… Хотя и немец он,

А все ж людские разумеет речи!1

"Князь во дворце?" – "Он здесь, но в этот час

Литавор-князь принять не может вас,

Посольство ваше слишком запоздало;

Быть может, поутру…" – "Не поутру,

А сей же час! Нам ждать нельзя нимало.

Я на себя ответственность беру.

Ступайте, о посольстве доложите

И перстень этот князю покажите,

Князь по гербу поймет, кто я такой

И почему смутил его покой".

Все тихо. Замок спит. Но что за диво?

Куда как ночь осенняя длинна,

А в башне князя лампа зажжена

И звездочкой мерцает сиротливой.

Князь длительной поездкой утомлен,

Отягощенным векам нужен сон.

Но спит ли князь? Идут узнать. Он даже

И не ложился. Из дворцовой стражи

Никто ступить на княжеский порог

В столь поздний час осмелиться не мог.

Посол напрасно и грозит и просит,

И просьбы и угрозы – звук пустой.,

"Где Рымвид?" – "Спит". Идут в его покой.

Он волю князя подданным приносит,

Его считает князь вторым собой

И на совете, и на поле брани;

Он,может князя видеть в час любой

В опочивальне и в походном стане.

Темно в опочивальне. На столе

Светильник еле теплится во мгле.

Литавор ходит взад-вперед угрюмо

И застывает, омраченный думой.

О немцах Рымвид речь свою ведет.

Краснеет князь, бледнеет и вздыхает,

Хоть внемлет – ничего не отвечает,

А на челе его – печать забот.

Князь поправляет лампу: в ней до масла

Фитиль не доставал; но почему

Он сделал так, что лампа вдруг погасла,

Нарочно иль невольно – не пойму…

Спокойствия, тревожась чрезвычайно,

Лицу придать не мог он своему,

Хоть и желал, чтоб сокровенной тайной

Слуга его не завладел случайно…

Молчит Литавор и вперед-назад

Под окнами решетчатыми ходит;

Луна свой луч на смуглый лик наводит.

Черты суровы. Рот угрюмый сжат,

Нахмурен лоб, и ярко блещут очи,

Как молнии среди глубокой ночи,

И взор суров.

Уходит в угол князь,

Дверь запереть велит, оборотясь.

Волнение он сдерживает снова

И говорит, спокойным притворись,

Глумливым смехом приправляя слово:

"Ты в Вильне был и знаешь, Рымвид мой,

Что милостивый Витовт не в обиде

На своего слугу и князем в Лиде

Меня готов поставить. За женой

Я земли взял. И мне мои владенья

Дарует Витовт в знак благоволенья!"

"Все правда, князь!"

"Так выступим же в путь.

Как подобает князю, за дарами.

Вели мои знамена развернуть!

Вели мой замок озарить огнями!

Где трубачи? Они спешить должны

На рынок новогрудский о полночи

И там на все четыре стороны

Трубить без передышки, что есть мочи,

И труб да не опустят трубачи,

Пока всех рыцарей не перебудят.

Пускай наточат копья и мечи!

Пусть каждый рыцарь в бронь закован будет!

Взять корму для людей и лошадей,

А женам снедь готовить для мужей,

Чтобы с утра до вечера хватило!

Пасутся кони – в город привести,

Седлать их и готовиться к пути.

Когда, блеснув над Мендога могилой,

За Щорсами зажжется факел дня,

Пускай, подняв мой стяг ширококрылый,

На Лидском тракте войско ждет меня!"

Крымские сонеты

Mon, 01 Feb 2010 11:26:56 +0000

Wer den Dichter will verstehen,

Muss in Dichter's Lande gehen.

Goethe

[Кто хочет поэта постичь,

Должен отправиться в сторону поэта.

Гете (нем.)]

Спутникам путешествия по Крыму.

Автор

АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ

Выходим на простор степного океана.

Воз тонет в зелени, как челн в равнине вод,

Меж заводей цветов, в волнах травы плывет,

Минуя острова багряного бурьяна.

Темнеет. Впереди – ни шляха, ни кургана.

Жду путеводных звезд, гляжу на небосвод…

Вон блещет облако, а в нем звезда встает:

То за стальным Днестром маяк у Аккермана.

Как тихо! Постоим. Далеко в стороне

Я слышу журавлей в незримой вышине,

Внемлю, как мотылек в траве цветы колышет,

Как где-то скользкий уж, шурша, в бурьян ползет.

Так ухо звука ждет, что можно бы расслышать

И зов с Литвы… Но в путь! Никто не позовет.

ШТИЛЬ

НА ВЫСОТЕ ТАРКАНКУТ

Едва трепещет флаг. В полуденной истоме,

Как перси юные, колышется волна.

Так дева томная, счастливых грез полна,

Проснется, и вздохнет, и вновь отдастся дреме.

Подобно стягам в час, когда окончен бой,

Уснули паруса, шумевшие недавно.

Корабль, как на цепях, стоит, качаясь плавно.

Смеются путники. Зевает рулевой.

О море! Меж твоих веселых чуд подводных

Живет полип. Он спит при шуме бурь холодных,

Но щупальца спешит расправить в тишине.

О мысль! В тебе живет змея воспоминаний.

Недвижно спит она под бурями страданий,

Но в безмятежный день терзает сердце мне.

III

ПЛАВАНИЕ

Гремит! Как чудища, снуют валы кругом.

Команда, по местам! Вот вахтенный промчался,

По лесенке взлетел, на реях закачался

И, как в сетях, повис гигантским пауком.

Шторм! Шторм! Корабль трещит. Он бешеным рывком

Метнулся, прянул вверх, сквозь пенный шквал прорвался,

Расшиб валы, нырнул, на крутизну взобрался,

За крылья ловит вихрь, таранит тучи лбом.

Я криком радостным приветствую движенье.

Косматым парусом взвилось воображенье.

О счастье! Дух летит вослед мечте моей.

И кораблю на грудь я падаю, и мнится:

Мою почуяв грудь, он полетел быстрей.

Я весел! Я могуч! Я волен! Я – как птица!

БУРЯ

В лохмотьях паруса, рев бури, свист и мгла…

Руль сломан, мачты треск, зловещий хрип насосов.

Вот вырвало канат последний у матросов.

Закат в крови померк, надежда умерла.

Трубит победу шторм! По водяным горам,

В кипящем хаосе, в дожде и вихре пены,

Как воин, рвущийся на вражеские стены,

Идет на судно смерть, и нет защиты нам.

Те падают без чувств, а те ломают руки,

Друзья прощаются в предчувствии разлуки.

Обняв свое дитя, молитвы шепчет мать.

Один на корабле к спасенью не стремится.

Он мыслит: счастлив тот, кому дано молиться,

Иль быть бесчувственным, иль друга обнимать!

ВИД ГОР ИЗ СТЕПЕЙ КОЗЛОВА

ПИЛИГРИМ И МИРЗА

Пилигрим

Аллах ли там воздвиг гранитную громаду,

Престол для ангелов из мерзлых туч сковал?

Иль дивы из камней нагромоздили вал

И караванам туч поставили преграду?

Какой там свет! Пожар? Конец ли Цареграду?

Иль в час, когда на дол вечерний сумрак пал,

Чтоб рой ночных светил в потемках не блуждал,

Средь моря вечности аллах зажег лампаду?

Мирза

Там побывал я… Там – гнездо зимы седой,

Истоки родников и быстрых рек начало;

Из уст моих не пар, но снег валил густой;

Где нет пути орлам, моя нога ступала;

Шли тучи подо мной, а в них гроза дремала,

И лишь одна звезда горела над чалмой.

Там Чатырдаг!

П ил и гр и м

О-о!

БАХЧИСАРАЙ

Безлюден пышный дом, где грозный жил Гирей.

Трон славы, храм любви – дворы, ступени, входы,

Что подметали лбом паши в былые годы,

Теперь гнездилище лишь саранчи да змей.

В чертоги вторгшийся сквозь окна галерей,

Захватывает плющ, карабкаясь на своды,

Творенья рук людских во имя прав природы,

Как Валтасаров перст, он чертит надпись: "Тлей!"

Не молкнет лишь фонтан в печальном запустенье

Фонтан гаремных жен, свидетель лучших лет,

Он тихо слезы льет, оплакивая тленье:

О слава! Власть! Любовь! О торжество побед!

Вам суждены века, а мне одно мгновенье.

Но длятся дни мои, а вас – пропал и след.

VII

БАХЧИСАРАЙ НОЧЬЮ

Молитва кончена, и опустел джамид,

Вдали растаяла мелодия призыва;

Зари вечерней лик порозовел стыдливо;

Златой король ночей к возлюбленной спешит.

Светильниками звезд гарем небес расшит;

Меж ними облачко плывет неторопливо,

Как лебедь, дремлющий на синеве залива,

Поэзия адама мицкевича

Fri, 29 Jan 2010 15:03:00 +0000

Лирику и баллады Мицкевича – как и вообще творения всякого большого поэта – читать можно по-разному. Можно восстанавливать по его стихам страницы великой жизни, в которой радостей и светлых лет было меньше, чем горечи и разочарований, жизни, большая часть которой прошла в ссылке и изгнании. Мы станем как бы свидетелями памятных встреч на жизненном пути поэта – с теми, кому посвящены строки, полные любовной тоски, сетований на вечную разлуку или радостно-торжествующего чувства, и с теми, в ком поэт нашел друзей "по чувству и образу мыслей", собратьев в высоком поэтическом призвании. Перед нами предстанет величественный образ сына бурного века, человека, напряженно искавшего истину, жаждавшего понять свое время, разочаровывавшегося и заблуждавшегося, в высоких чувствах – любви, дружбе, патриотизме – стремившегося обрести опору, чтобы противостоять гнетущей повседневности, неспособного замкнуться в малый мир личных интересов, жившего общим, переживавшего духовный и творческий подъем в моменты революционных бурь.

Можно читать произведения Мицкевича как поэтическую летопись его времени. Они запечатлели трагедию целого поколения польских патриотов, людей, которые, появившись на свет и осознав себя поляками, узнавали вместе с тем, что они подданные чужеземного монарха, что их родина поделена Пруссией, Австрией и царской Россией; которые, будучи детьми, пережили крушение надежд, связанных с наполеоновскими войнами; будучи юношами, начали создавать подпольные организации; в зрелом возрасте пережили (конечно, не все) восстание 1830 – 1831 годов, разгромленное царизмом, и предпочли подневольной жизни долю скитальца-эмигранта; снова конспирировали, готовые при первой возможности стать в ряды сражающихся (не только в Польше, но и в любой стране, где шла война за свободу); спорили о причинах поражений и путях дальнейшей борьбы; молились о грядущем пробуждении и воскресении народов; вновь испытали горечь разочарования, когда потерпело неудачу Краковское восстание 1846 года, когда деспотизм не удалось свалить революциям 1848 – 1849 годов; сходя в могилу, завещали дело освобождения Польши грядущим поколениям.

Новые грани открываются в поэзии Мицкевича, если воспринимать ее в историко-литературном контексте. Предшествующая история польской поэзии исчислялась столетиями, блестящие художники слова творили и в эпоху Возрождения (Я. Коханов-ский), и в период барокко, и во времена Просвещения. Но именно Мицкевич выводит ее на мировую арену, доставляет ей международное признание (прежде всего – в славянских странах). Поэзии он отводит невиданную до сих пор роль: она должна представлять перед всем миром народ, который лишен политического бытия, быть организатором национального сознания, воспитателем и вождем в борьбе, проповедником философских и мораль-.ных истин. Увидев в романтизме – с его культом национального, бунтарским пафосом, с его отрицанием старых авторитетов – то направление, которое созвучно стремлениям борющихся поляков, он выступает как основоположник польского революционного романтизма. В его поэзии находят место грандиозные общеромантические проблемы, размышления об отношениях человека и мира, о смысле истории, а трактовка их оказывается во многом специфически национальной, обусловленной судьбами и стремлениями угнетенного и восстающего против деспотизма народа. Историю зарождения, возмужания, совершенствования польского романтизма мы можем прочесть, листая томик стихотворений Мицкевича. А в данном случае, имея дело с русскими переводами и обратив внимание на имена переводчиков, читатель может проследить и за этапами польско-русского литературного сближения, в котором поэзия Мицкевича сыграла выдающуюся роль. Польскую поэзию начал приближать к нашему читателю еще Пушкин. В дальнейшем среди переводчиков были Лермонтов и Михайлов, Майков и Фет, Бунин и Брюсов. С участием ряда выдающихся советских поэтов в наше время переведены все лучшие стихотворные произведения Мицкевича.

И конечно, можно Мицкевича – так бывает в большинстве случаев – читать просто, не расшифровывая до конца всех деталей, не прибегая к комментарию, а испытывая радость от общения с великим мастером, ощущая грандиозность и изящество поэтических образов и – насколько это возможно в переводах красоту, мелодичность стиха, находя в волновавших поэта чувствах созвучное современному мироощущению. Мицкевич и так найдет путь к сердцу читателя. Тем не менее напоминание об основных фактах его жизни и творческого пути способно в какой-то степени приблизить поэта к нашему современнику.

***

Поэтом Мицкевич стал на студенческой скамье, в Виленском университете, куда он, сын беспоместного шляхтича, адвоката, уроженец Белоруссии (он родился 24 декабря 1798 г. на хуторе Заосье близ Новогрудка), поступил в 1815 году. Ранние его стихи (еще не романтические) были связаны с участием в тайной молодежной организации – Общество филоматов, то есть "любящих науку" (впоследствии из нее возникла более широкая сеть патриотических кружков – "филареты", то есть "любящие добродетель"). Из лирики, адресованной узкому дружескому кругу (застольные гимны, поздравительные послания и т. д.), проникнутой просвещенческим культом науки и добродетели, жизнерадостностью, верой в силу дружбы, и вырастают произведения, ставшие гимном целого революционного поколения. Призыв бурно-оптимистической "Песни филаретов" (1820) мерить "силы по намерениям", а не "намерения по силам" стал как бы чеканной формулой смелого революционного дерзания. Знаменитая "Ода к молодости" (1820) своей классической формой и образностью в общем, пожалуй, вмещалась в чтимые тогда поэтики, но форму эту прямо-таки разламывал изнутри поразивший читателей романтический,энтузиазм.

Объяснения

Fri, 29 Jan 2010 07:12:38 +0000

АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ

Минуя острова багряного бурьяна. – На Украине и побережье бурьяном называют великорослые кусты, которые летом покрываются цветами и приятно выделяются на степном фоне.

ВИД ГОР ИЗ СТЕПЕЙ КОЗЛОВА

Дивы – по древней персидской мифологии, злые гении, некогда царствовавшие на земле, потом изгнанные ангелами и ныне живущие на краю света, за горою Каф.

Какой там свет! Пожар?.. – Вершина Чатырдага после заката солнца благодаря отражающимся лучам в течение некоторого времени представляется как бы охваченной пламенем.

Чатырдаг – самая высокая вершина в цепи Крымских гор на южном берегу; она открывается взору издалека, верст за двести с разных сторон, в виде исполинского облака синеватого цвета.

БАХЧИСАРАЙ

Бахчисарай. – В долине, окруженной со всех сторон горами лежит город Бахчисарай, некогда столица Гиреев, ханов крымских.

Как Валтасаров перст, он чертит надпись: "Тлей!" – "В то час изыдоша персты руки человечи и писаху противу лампады на покоплении стены дому царства, и царь (Валтасар) видяше персты руки пишущие". Пророчество Даниила, V, 5, 25, 26, 27, 28.

БАХЧИСАРАЙ НОЧЬЮ

Молитва кончена, и опустел джамид,//Вдали растаяла мелодия призыва… – Меджид, или джамид, – обыкновенная мечеть. Снаружи, по углам ее, возвышаются тонкие стрельчатые башенки, называемые минаретами (менаре); на половине своей высоты они обведены галереею (шурфе), с которой муэдзины, или глашатаи, созывают народ к молитве. Этот напевный призыв с галереи называется изаном. Пять раз в день, в определенные часы, изан слышится со всех минаретов, и чистый и звучный голос муэдзинов приятно разносится по городам мусульманским, в которых благодаря отсутствию колесных экипажей царствует необычайная тишина (Сенковский. Collectanea, т. I, с. 66).

Как будто дьяволы сошлись на суд Эвлиса… – Эвлис, или Иблис, или Гаразель – это Люцифер у магометан…с быстротой фариса… – Фарис рыцарь у арабов-бедуинов.

ГРОБНИЦА ПОТОЦКОЙ

Недалеко от дворца ханов возвышается могила, устроенная в восточном вкусе, с круглым куполом. Есть в Крыму народное предание, что памятник этот был поставлен Керим-Гиреем невольнице, которую он страстно любил. Говорят, что эта невольницы была полька, из рода Потоцких. Автор прекрасно и с эрудицией написанной книги "Путешествие по Тавриде", Муравьев -Апостол, полагает, что предание неосновательно и что могила хранит останки какой-то грузинки. Не знаем, на чем он основывает свое мнение, ибо утверждение его, что татарам в половине XVIII столетия нелегко было бы захватить невольницу из рода Потоцких, неубедительно. Известны последние волнения казаков на Украине, когда немалое число народа было уведено и продано соседним татарам. В Польше много шляхетских семейств, носящих фамилию Потоцких, и невольница могла и не принадлежать к знаменитому роду владетелей Умани, которая была менее доступна для татар и казаков. На основе народного предания о бахчисарайской могиле русский поэт Александр Пушкин с присущим ему талантом написал поэму "Бахчисарайский фонтан".

МОГИЛЫ ГАРЕМА

В роскошном саду, среди стройных тополей и шелковичных деревьев, находятся беломраморные гробницы ханов и султанов, их жен и родственников; в двух расположенных поблизости зданиях свалены в беспорядке гробы; они были некогда богато обиты, ныне торчат голые доски и видны лоскутья материи.

Над плитами – чалма, как знамя войска теней… – Мусульмане ставят над могилами мужчин и женщин каменные чалмы различной формы для тех и других.

И начертал гяур для новых поколений… – Гяур, точнее киафир, значит "неверный". Так мусульмане называют христиан.

БАЙДАРСКАЯ ДОЛИНА

Прекрасная долина, через которую обычно въезжают на Южный берег Крыма.

АЛУШТА ДНЕМ

Алушта – одно из восхитительнейших мест Крыма; туда северные ветры никогда не доходят, и путешественник часто в ноябре должен искать прохлады под тенью огромных грецких орехов, еще зеленых.

Спешит свершить намаз свой нива золотая… – Намаз – мусульманская молитва, которую совершают сидя и кладя поклоны.

Как с ханских четок, дождь камней и жемчугов… – Мусульмане употребляют во время молитвы четки, которые у знатных людей бывают из драгоценных камней. Гранатовые и шелковичные деревья, алеющие прелестными плодами, – обычное явление на всем Южном берегу Крыма.

ЧАТЫРДАГ

… могучий хан… (падишах) – титул турецкого султана.

Как грозный Гавриил у врат святого рая. – Оставляю имя Гавриила как общеизвестное, но собственно стражем неба, по восточной мифологии, является Рамег (созвездие Арктура), одна из двух больших звезд, называемых Ассемекеин.

ПИЛИГРИМ

… от смуглых дев Салгира – Салгир – река в Крыму, берущая начало у подножья Чатырдага.

ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ ЧУФУТ-КАЛЕ

Чуфут-Кале – городок на высокой скале; дома, стоящие на краю, подобны гнездам ласточек; тропинка, ведущая на гору, весьма трудна и висит над бездною. В самом городе стены домов почти сливаются с краем скалы; взор, брошенный из окон, теряется в неизмеримой глубине.

… Здесь конь разумней седока.

Стихотворения 1817 – 1824

Thu, 28 Jan 2010 21:37:49 +0000

Стихотворения 1829 – 1855

Wed, 27 Jan 2010 16:02:45 +0000

К***

На Альпах, в Сплюгене 1829

Нет, не расстаться нам! Ты следуешь за мною,

И по земным путям, и над морской волною

Следы твои блестит на глетчерах высоко,

Твой голос влился в шум альпийского потока,

И дыбом волосы встают: а вдруг однажды

Увижу въявь тебя? Боюсь тебя и жажду!

Неблагодарная! На поднебесных кручах.

Схожу я в пропасти, и исчезаю в тучах,

И замедляю шаг, льдом вечным затрудненный,

Туман смахнув с ресниц, ищу во мгле бездонной

Звезду полярную, Литву, твой домик малый.

Неблагодарная! Ты и сейчас, пожалуй,

Царица бала там и в танце хороводишь

Веселою толпой. А может быть, заводишь

Интрижку новую, вот так, для развлеченья,

Иль говоришь, смеясь, про наши отношенья?

Своими подданными можешь ты гордиться:

Загривок рабски гнут, кадят тебе: "Царица!"

Роскошно задремав, проснешься в ликованье.

И даже не томят тебя воспоминанья?

Была б ли счастливей ты, милая, со мною,

Вручив свою судьбу влюбленному изгою?

Ах, за руку б я вел тебя по скалам голым

И песни пел тебе, чтоб не был путь тяжелым.

Я устремлялся бы в бушующие воды

И камни подстилал тебе для перехода.

Чтоб ты, идя по ним, не промочила ножки.

Целуя, согревал бы я твои ладошки.

Мы в горной хижине искали бы покоя.

В ней под одним плащом сидели бы с тобою,

Чтоб там, где теплится пастушеское пламя,

Ты на моем плече дремала бы ночами!

[24 сентября 1829]

МОЕМУ ЧИЧЕРОНЕ

Мой чичероне! Здесь вот, на колонне,

Неясное, незнаемое имя

Оставил путник в знак, что был он в Риме…

Где путник тот? Скажи, мой чичероне!

Быть может, вскоре скроется он в пене

Ворчливых волн, иль немо, бессловесно

Поглотят жизнь его и злоключенья

Пески пустынь, и сгинет он безвестно.

Что думал он, – хочу я догадаться,

Когда, блуждая по чужой отчизне.

Слов не нашел, сумел лишь расписаться,

Лишь этот след оставил в книге жизни.

Писал ли это он, как на гробнице,

В раздумье, медленно рукой дрожащей;

Иль обронил небрежно уходящий,

Как одинокую слезу с ресницы?

Мой чичероне, с детским ты обличьем,

Но древней мудростью сияют очи,

Меня по Риму, полному величьем,

Как ангел, водишь ты с утра до ночи.

Ты взором в сердце камня проникаешь.

Один намек – и делается зримым

Тебе былое… Ах, быть может, знаешь

Ты даже то, что будет с пилигримом!

Рим, 30 апреля 1830 г.

К ПОЛЬКЕ-МАТЕРИ

Стихи, написанные в 1830 г.

О полька-мать! Коль в детском взгляде сына

Надеждами тебе заблещет гений

И ты прочтешь в нем гордость гражданина

Отвагу старых польских поколений;

Коль отрок – сын твой, игры покидая,

Бежит он к старцу, что поет былины,

И целый день готов сидеть, внимая,

Все слушать, весь недетской полн кручины,

Словам былин о том, как жили деды,

О полька-мать! Сыновнею забавой

Не тешься, – стань пред образом скорбящей,

Взгляни на меч в ее груди кровавой;

Такой же меч тебе готовит враг грозящий.

И если б целый мир расцвел в покое,

Все примирилось – люди, веры, мненья,

Твой сын живет, чтоб пасть в бесславном бое,

Всю горечь мук принять – без воскресенья.

Пусть с думами своими убегает

Во мрак пещер; улегшись на рогоже,

Сырой, холодный воздух там вдыхает

И с ненавистным гадом делит ложе;

Пусть учится таить и гнев и радость,

Мысль сделает бездонною пучиной

И речи даст предательскую сладость,

А поступи – смиренный ход змеиный.

Христос – ребенком в Назарете

Носил уж крест, залог страданья.

О полька-мать! Пускай свое призванье

Твой сын эаране знает.

Заране руки скуй ему цепями,

Заране к тачке приучай рудничней,

Чтоб не бледнел пред пыткою темничной,

Пред петлей, топором и палачами.

Он не пойдет, как рыцарь в стары годы,

Бить варваров е-ввим мечом заветным

Иль, как солдат под знаменем трехцветным,

Полить евфею кровью сев свободы.

Нет, зов ему пришлет шпион презренный,

Кривоприсяжный суд задаст сраженье,

Свершится бой в трущобе потаенной,

Могучий враг произнесет решенье.

И памятник ему один могильный

Столб виселицы с петлей роковою,

А славой – женский плач бессильный

Да грустный шепот земляков порою.

[11 – 14 июля 1830 г.]

БЕГСТВО

Баллада

Он воюет – дни уплыли,

Год – не едет; знать, в могиле.

Панна, жалко юных лет:

Выслал свата князь-сосед.

Князь пирует неустанно,

Слезы льет в светлице панна.

Уж зеницы – не зарницы,

А Две мутные криницы;

Ясный месяц – лик девицы

Ныне будто мгла скрывает:

Панна чахнет, панна тает.

Мать в кручине и в смятенье,

Князь назначил оглашенье.

Свадьба едет с гудом, с людом.

"К алтарю не поведете,

На погост меня свезете,

А постель в гробу добуду.

Если мертв он – пусть умру я,

Стихотворения 1825 – 1829

Sat, 23 Jan 2010 09:06:31 +0000

В АЛЬБОМ К. Р.

Носясь, как две ладьи, в житейском бурном море,

Мы встретились с тобой в лазоревом просторе!

Твоя ладья в броне, сверкает краской свежей,

Вздувает паруса и грудью волны режет.

Моя же после бурь и ужасов уныло

С поломанным рулем скользит, почти бескрыла.

И грудь ейточит червь, и туч зловещих стаи

Скрывают звезды все, и компас я бросаю.

Мы разошлись. И вновь не встретимся. Свиданья

Искать не будешь ты, а я – не в состоянье.

13 января 1825 г.

С.-Петербург

ВОСТОК И СЕВЕР

В альбом госпоже М. Сенковской

В краю, где мы живем, владычествует вьюга.

Завидовать ли тем, кто ближе к солнцу юга?

Ковром кашмирским ширь без края и конца,

Цветы в шелках зари, из пламени сердца,

Но там бюльбюль1, запев, уже смежает очи,

Цветенье розы там мгновения короче,

Наш материк суров, но память он хранит

О тех, кто сотни лет в его могилах спит.

А там, где чтит земля тех, кто лежит в могилах,

Живые о живых вовек забыть не в силах!

24 января 1825 г.

С.-Петербург

[1 Бюльбюль – по-арабски соловей.]

ПУТНИКИ

[В альбом Э. Головинской]

Меж двух седых пучин жизнь пролегла тропой

Для нас, в теснине дней блуждающих толпой:

В пучину мрачную несемся из пучины.

Одни – летят стремглав, торопят час кончины,

Других земная ложь порою отвлечет,

Цветущий сад любви, богатство и почет.

Блажен, кто разогнал иллюзии сурово

И дружбой освятил конец пути земного!

1825 [10 февраля]

Стеблево

ПЛОВЕЦ

(Из альбома 3.)

Когда увидишь челн убогий,

Гонимый грозною волной,

Ты сердце не томи тревогой,

Не застилай глаза слезой!

Давно исчез корабль в тумане,

И уплыла надежда с ним;

Что толку в немощном рыданье,

Когда конец неотвратим?

Нет, лучше, с грозной бурей споря,

Последний миг борьбе отдать,

Чем с отмели глядеть на море

И раны горестно считать.

14 апреля 1825 г.,

Одесса

[В АЛЬБОМ АПОЛЛОНУ СКАЛЬКОВСКОМУ]

Искусно нежностью добыл ты сувениры

От русских женщин, – пуд набрал ты, говорят.

Пускай же наконец и дружеская лира

В сентиментальный твой сундук внесет свой вклад.

В какие бы края ни увлекли скитанья,

Пусть компас стрелкою укажет путь твой вдаль,

Пусть будет на одном ее конце – желанье,

Всегда влекущее, а на другом – печаль.

Москва, 1826, июнь

М. Ш.

В каких краях ты б ни блистала мира,

Повсюду видели в тебе кумира.

Певцы, которых всюду лаврами венчали,

Напевом сотен арф тебя встречали.

Вдруг слышишь ты, смущением объята:

В хор ангелов, в ликующие клики

Ворвался голос незнакомый, дикий,

Как будто селянин попал в палаты,

Всех растолкал, спеша к тебе навстречу,

Приблизился, обнял бесцеремонно,

Но будь, царица звуков, благосклонна:

Ведь то твой старый друг – звук польской речи.

Москва, 1827 [12 декабря]

***

Когда пролетных птиц несутся вереницы

От зимних бурь и вьюг и стонут в вышине,

Не осуждай их, друг! Весной вернутся птицы

Знакомым им путем к желанной стороне.

Но, слыша голос их печальный, вспомни друга!

Едва надежда вновь блеснет моей судьбе,

На крыльях радости помчусь я быстро с юга

Опять на север, вновь к тебе!

6 апреля 1829 г.

В АЛЬБОМ ЦЕЛИНЕ Ш…

Набор уж начался. Вот движется колонна

Пехота, конница, гусары и уланы

Идут на твой альбом, воинственны и рьяны,

Вздымая имена, как грозные знамена.

В дни старости, – бог весть в каком я буду ранге, –

Вернувшись к прошлому, гордясь былым примером,

Я расскажу друзьям, что первым гренадером

Я в армии твоей стоял на правом фланге.

С.-Петербург, 1829 г.

ПРИВАЛ В УПИТЕ

(Истинное происшествие)

Упита встарь была богата, знаменита,

Теперь забыли все, что где-то есть Упита:

Одна часовенка, десяток жалких хат;

Где шумный рынок был, одни грибы торчат;

Где были вал и мост преградой силе вражьей,

Крапива и лопух стоят теперь на страже;

Где замок высился на темени холма,

Стоит среди руин убогая корчма.

Застряв в Упите, я забрел в корчму без цели

И за людьми следил, что за столом сидели.

Сидело трое там. Один – старик седой

В конфедератке был да с саблею кривой;

Жупан его был пепельного цвета,

Бог весть какой он был в былые лета;

Усы предлинные, как в августовский век…

С ним рядом молодой сидел там человек.

Из грубого сукна, но модного покроя

На нем был фрак. То чуб он теребил рукою,

То кистью сапога играл, труня притом

Над дьяконом в плаще предлинном и с крестом.

Четвертый был корчмарь. Старик в конфедератке

Ему и говорит: "С тебя, что ж, взятки гладки,

Покойником тебя пугать не стану я.